Главная

Хроники депрессии: почему меланхолия и уныние превратились в болезнь XXI века

 
 
 
Андрей Полонский

В начале марта в Женеве скончался Жан Старобинский — один из крупнейших современных специалистов по истории литературы и, как ни странно, унынию. В России основные работы Старобинского на эту тему были объединены в сборник «Чернила меланхолии» (2016). Книга имела большой успех. Автор прожил без году век (он родился в 1920-м), и на его глазах укорененная в культуре, воспетая на тысячи ладов меланхолия перекинулась в депрессию — «чуму» ХХI века, которая уже превзошла ВИЧ, малярию, диабет и войну как основная в мире причина ограничения трудоспособности. По количеству смертей депрессия уступает только онкологическим и сердечно-сосудистым заболеваниям, но в ближайшее десятилетие, по мнению подавляющего большинства экспертов, грозит вырваться на первое место. При сохранении нынешних тенденций к середине XXI века, как говорит профессор Владимир Воробьев, от нее будет страдать уже половина населения Земли. На сегодняшний день депрессия фактически неизлечима. Андрей Полонский исследует этот феномен и рассказывает его историю — когда о депрессии начали говорить, у кого она ярче проявлялась и почему была в моде у знати. 

Загадки депрессии

Само представление о «депрессии» как о болезни имеет относительно короткую историю. Только в 20-е годы прошлого века этот термин стали использовать при диагностике психических расстройств. Как самостоятельное заболевание «депрессию» рассматривают только с 80-х годов, и именно за последние четыре десятилетия фиксируют ее взрывной рост.

Любопытно, что клиническая депрессия не имеет прямой связи с депрессией социальной и экономической, с уровнем потребления, демократическими институтами. Если связь здесь и существует, то только обратная. Чем «комфортнее» социальные условия (по крайней мере, по общепринятым на Западе критериям этого комфорта), тем чаще у людей случается депрессия.

loading...

Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить рейтинг стран мира, жители которых больше всего страдают от стресса и социальной депрессии, по версии агентства Bloomberg со статистикой распространенности депрессии в системе первичной медицинской помощи по данным ВОЗ.


Жан Старобинский

Страны Северной Европы, Германия и Франция, которые признаны Bloomberg весьма благополучными, имеют высочайший уровень депрессивных расстройств, а, скажем, в Нигерии или Турции люди страдают от депрессии как психического заболевания редко.

Очень мало также мы знаем о депрессиях при тоталитарных и авторитарных режимах — и дело здесь не только в отсутствии статистики. Под внешним давлением, перед лицом реально угрожающей опасности людям не до депрессии. Их надежда и отчаяние описываются в других терминах и получают другое значение-истолкование.

Депрессия и/или меланхолия

Вероятно, — и об этом как раз говорит Жан Старобинский — корень депрессии следует искать в истории европейской цивилизации, в чертах греко-римского наследия, которые, преобразившись в христианской традиции, достигли переразвития.

Если о депрессии мы стали говорить совсем недавно, то меланхолия сопровождает европейского человека на протяжении всей его истории.

Превращаясь в депрессию, — говорит шведская исследовательница Карин Юханнсон, — меланхолия терпит поражение.

Ей же принадлежит и еще одно, не менее провокационное высказывание:

В ХХ веке мужская аристократическая меланхолия превращается в женскую демократическую депрессию.

Совершенно иначе смотрит на эту проблему психоаналитик Юлия Кристева. Взяв эпиграфом к своей работе знаменитую цитату Паскаля «Величие человека состоит в том, что он знает о своем ничтожестве», она пишет:

Два термина – «меланхолия» и «депрессия» — обозначают комплекс, который можно было бы назвать «депрессивно-меланхолическим», границы которого на самом деле являются нечеткими.

Не всякое переживание грусти становится болезнью. Современные психиатры говорят об устойчивости чувства безысходности, даже обозначают ему некие временные пределы – 3-4 недели. Но границу здесь яснее всего обозначил Зигмунд Фрейд в эссе 1917 года под названием «Меланхолия и печаль»:

Меланхолик показывает нам еще одну особенность, которой нет при печали, — необыкновенное понижение своего самочувствия, огромное обеднение «Я». При печали обеднел и опустел мир, при меланхолии — само «Я».

Меланхолия в древности

Первоначальное значение слова «меланхолия» — «черная желчь». Греки считали, что здоровье человека зависит от равновесия четырех жидкостей — телесных соков, или «гуморов»: крови, флегмы, черной и желтой желчи. Им соответствовали четыре стихии: воздуха, воды, земли и огня. Преобладание «черной желчи», которая якобы выделяется селезенкой, приводит к меланхолии.

Первые сведения о меланхолии как о болезни мы находим уже в «Илиаде» Гомера, который рассказывает об одиноком Беллорофонте, который «по Алейскому полю скитался кругом, одинокий, сердце глодая себе, убегая следов человека».


Процент страдающих депрессией в разных странах

Симптомы и лечение меланхолии подробно описывает и Гиппократ:

Забота, тяжкая болезнь: больному кажется, что у него во внутренностях колет какой-то шип; его мучит тоска; он избегает света и людей; он любит мрак; на него нападает страх; диафрагма выступает наружу; когда к больному прикасаются, ему это причиняет боль; он пугается и видит страшные призраки, ужасные сны и иногда мертвецов.

Совсем с другой стороны на меланхолию смотрит Аристотель. Для него она — в том случае, если уравновешена гением — становится естественным проявлением тревоги человека. Таким образом, это не болезнь философа, а сама его природа, его «ответ», «эхо». Здесь можно найти и отзвуки мысли Шеллинга о печали как «сущности человеческой природы, и даже намек на «тревогу мыслящего».

Грех уныния в христианстве и исламе

В Средние века меланхолия, которую чаще именовали «унынием», воспринималась скорей как «грех», то есть «ошибка» человека, а не как болезнь. 

«Скорбь о мире, не связанная с надеждой на Бога», — так трактовал меланхолию Фома Аквинат. «Уныние» в этой традиции — роковая ступень на пути к самому страшному и окончательному греху — самоубийству.

Путь к самоубийству православные и католические богословы представляли как своего рода лестницу из восьми страстей. Существуют три телесные страсти — чревоугодие, сребролюбие, похоть. Три душевные — гнев, печаль и уныние. И, наконец, две духовные — тщеславие и гордыня. Раздираемый тщеславием и терзаемый гордыней человек не умеет насытить телесные страсти и впадает в гнев. Устав гневаться, он начинает грустить. Долгая печаль приводит к унынию. Тут-то дьявол и набрасывает петлю.

Аналогичная красивая притча есть и в исламской традиции:

Однажды Дьявол выставил на продажу все свои инструменты. Среди них был и молот Гнева, и лук Желания, и блестящий клинок Зависти, и кол Жадности, стрелы Ревности и Вожделения, орудия Страха, Гордыни, Ненависти. Каждое орудие имело свою цену. Но отдельно от всех них лежал маленький и неприглядный клинок, который стоил в несколько раз дороже остальных. Один из посетителей лавки спросил, почему этот странный клинок стоит дороже остальных. Дьявол достал клинок, на котором была надпись «Уныние», и сказал:
— Потому что это единственный инструмент, на который я могу рассчитывать, если все остальные против человека бессильны. Тогда, когда мне удается вбить этот клинышек в сердце человека, двери для остальных инструментов открываются сами собой.

Для преодоления депрессии традиционная религия предлагает аскезу, служение Богу и другим людям, самопожертвование — то есть напряженную работу над собой, направленную на забвение частных интересов своего «Я». 

Меланхолия в эпоху Ренессанса и барокко


Альбрехт Дюрер, «Меланхолия»

Когда в эпоху Возрождения итальянский гуманист Пико делла Мирандола поставил человека в центр Вселенной, этот человек сразу загрустил. Загрустил ввиду ограниченности своего времени, сил и возможностей.

По мнению Марсилио Фичино, автора «Трех книг о жизни», меланхолия имеет причину в чрезмерной трате «тонкого духа», которая сопровождает любую умственную деятельность. В качестве лекарства он предписывал представителям интеллектуальных профессий всяческие удовольствия — изысканные вина, духи, солнечные ванны, музыку, спектакли и молитвы.

Классическое представление о понимании меланхолии в эту эпоху можно «прочитать» на знаменитой гравюре Альбрехта Дюрера «Меланхолия I» (1514). Кстати, «Меланхолию II» Дюрер так и не сделал.

Исторические источники сохранили множество крайне экзотичных образов меланхоликов той эпохи. Люди испытывали ужас перед самим своим существованием, иным казалось, что они превращаются в волка, иным – что сделаны из стекла и могут разбиться, иным – что подобны маслу и способны растечься. Возможно, такое многообразие маний связано и с тем, что психиатрические диагнозы в то время еще не были дифференцированы, и «меланхоликами» часто считали тех, кого бы мы сегодня назвали шизофрениками, психопатами, параноиками. Однако культурный код это не меняет. Меланхолия не только была в почете. Для думающего человека она считалась обязательной и почти неотвратимой.

«Анатомия меланхолии» Роберта Бертона

В 1621 году из печати вышел гигантский, почти тысячестраничный том под названием «Анатомия меланхолии, все о ней: виды, причины, симптомы, прогнозы и некоторые лекарства. В трех частях со своими секциями, разделами и подразделами. Философично, исторично. Просто и понятно». Автором его был оксфордский прелат Роберт Бертон. Он поставил себе задачу исследовать меланхолию со всех сторон и продолжал труд всю жизнь — на протяжении десятилетий.

Книга Бертона, не переиздававшаяся до начала XIX века, оказала при этом влияние на всю мировую литературу нового и новейшего времени. Ее спародировал в своем романе «Тристрам Шенди» классик сентиментализма Лоуренс Стерн, ей вдохновлялся Джон Китс, сочиняя знаменитую «Оду к Меланхолии», цитату из нее Хорхе Луис Борхес взял эпиграфом к рассказу «Вавилонская библиотека». Определяя тип меланхолика, Бертон писал:

Они раздражительны, капризны. Они вздыхают, грустят, жалуются, проявляют недовольство, придираются, бурчат, завидуют, плачут… Они нерешительны, непредсказуемы, заняты только собой. Их тревога, мучения, эгоцентризм, ревность, подозрительность и т.д. проявляются постоянно, утешить таких людей нельзя… Только что они были довольны, и вот уже снова недовольны; то, что им нравилось, уже не нравится, и все вокруг раздражает.

Одновременно Бертон одним из первых пытался отделить меланхолию как эмоциональное состояние от меланхолии как болезни, и здесь приближался к современным попыткам выделить и диагностировать депрессию. Он говорил, что не занимается «меланхолией, которая приходит и уходит каждый раз в ситуации скорби, нужды, болезни, страха или неуверенности». Его интересует лишь чистое отчаянье и полный, неотвратимый ужас. 

Интересно, что в традиционных восточных культурах — индийской и китайской — почти отсутствуют сведения о меланхолии не только как о болезни, но и как о культурном феномене. Пожалуй, одна из немногих параллелей, которые можно провести, — китайские, а вслед за ними японские и корейские рассказы о лисах-оборотнях.

Там обычно студент, совращенный девушкой-лисой, начинал худеть, бледнеть, тосковать. В конце концов, его покидали жизненные силы, и он умирал. Но дело здесь скорей все-таки не в меланхолии, а во вторжении сверхъестественного в повседневную жизнь.

Зато в ХХ столетии, когда индивидуалистическое сознание проникло в эти страны, они оказались на редкость незащищенными перед его вызовами. И сегодня депрессия становится достаточно распространенным заболеванием в Индии, в Южной Корее, в Таиланде. Однако в Японии, к примеру, по данным ВОЗ, депрессия как болезнь фиксируется достаточно редко. Там «депрессовать» считается постыдным, проще сразу сделать харакири.

Сплин, хандра, лишние люди


«Опиумная вечеринка», кадр из фильма «Dandy-Pacha»

В XVIII — первой половине XIX века меланхолия в Европе вошла в моду. Даже появилось новое словечко для обозначения болезни — «дрожащие нервы». Мучиться «нервами» было выгодно и престижно. Врачи всерьез считали, что меланхолия может быть присуща только представителям господствующего класса, остальные для нее слишком грубы и неотесаны. Соответственно, представители господствующего класса полагали себя обязанными «тонко чувствовать» и терзаться. Достаточно вспомнить знаменитое определение Маркса: «Не филистер, то есть думающий и страдающий человек».

Следовало с младых ногтей быть пресыщенным, уставшим от жизни, ниоткуда не ждать свежих впечатлений, вообще ничего хорошего. Все любили ночь, появились тогда даже новые, а теперь уже забытые болезни: никтофилия (неестественная любовь к ночи), никтальгия (боль, что терзает человека ночами), никтофония (способность говорить только по ночам) и так далее. 

При этом знаменитый английский сплин, воспетый Пушкиным под видом русской хандры, был не так безобиден, как можно было бы думать теперь, спустя полтора-два столетия.

Не проходит и недели, чтобы кто-нибудь не повесился, не утопился в Темзе, не перерезал себе горло или не размозжил череп пулей, — сетовали лондонцы. 

А ведь речь шла о достаточно узком круге — несколько тысяч человек, не больше.

При этом любопытно, что знаменитые «дети века», как их называл Бенжамен Констан и Альфред де Мюссе, или «лишние люди», как ругался Белинский, в России и католических странах хандрили как-то более или менее безопасно. В худшем случае, они уезжали на войну или гибли на баррикадах. Зато в протестантском мире с его доктриной о предопределении и подчеркнутой индивидуальной ответственностью дело неминуемо заканчивалось самоубийством (ср. романы шведского классика Ялмара Седерберга).

Зато и лечили меланхоликов в XIX веке, при полном расцвете «современной медицины», широко, дорого и приятно. Душ Шарко, минеральные воды, путешествия, а в качестве лекарственного препарата знаменитый лауданиум — опийные капли. Так что поболеть можно было в свое удовольствие.

Расширенное воспроизводство депрессии

Первая половина ХХ века была не слишком благоприятна для меланхолии и клинической депрессии. Две мировых войны, революции, концентрационные лагеря, сокрушительные экономические кризисы — для человеческого отчаяния и ужаса находилось множество весьма далеких от компетенции медиков причин. Скорее люди учились радоваться в промежутках. И это определило особенности культуры нескольких десятилетий.

Однако с конца 70-х годов ситуация коренным образом изменилась: число больных клинической депрессией стало расти с каждым днем, причем она начала захватывать такие социальные слои и профессии, где раньше о заболеваниях этого рода и слыхом не слыхивали. Впадать в депрессию стало модно среди домохозяек и менеджеров-торговцев.

В конце XIX века Оскар Уайльд мечтал о будущем, «когда машины будут производить полезное, а человек — прекрасное». Однако в его рассуждения вкралась ошибка. Не так много людей оказалось способно «производить прекрасное». Зато очень многие, получив свободное время и полный пакет социальных гарантий, получили возможность производить депрессию, ранее доступную только привилегированным классам.


Рост числа заболеваний психическими расстройствами

Весь ужас антидепрессантов

Часть современных медиков склонна считать депрессию не психическим нарушением, а нарушением работы мозга, которое можно поправить таблетками. Однако этот тезис, как и множество других подобных убеждений в прошлом — от греческих «гуморов» до «дрожания нервов» в новое время — вполне может оказаться заблуждением. Новейшие исследования показали, что польза от современных таблеток, восстанавливающих уровень серотонина, близка к эффекту плацебо. Зато результат отмены антидепрессантов давно описан и очевиден — он часто обеспечивает хроническую депрессию, а иногда приводит и к более серьезным последствиям.

Однако это бизнес. И фармакологические компании, производящие антидепрессанты, так легко не отступят. Расширенное воспроизводство депрессии в их интересах. «Почему же Вы хотите исключить любую тревогу, любое горе, любую грусть из Вашей жизни, если Вы не знаете, как все они изменяют Вас?» — писал одному из своих корреспондентов Райнер Мария Рильке в начале ХХ века. В конце того же века Винфрид Георг Зебальд в романе «Кольца Сатурна» рассказывает о человеке, который игнорирует поставленный врачами диагноз «депрессия» и принимает свое состояние как милость и дар, дающий уникальную восприимчивость и способность чувствовать красоту мироздания.

В 2007 году канадская певица и композитор Эмили Хайнс выпустила клип под названием «Dr. Blind». В клипе девушка заходит в круглосуточный супермаркет и идет в аптеку купить антидепрессанты. Но передумывает, резко разворачивается и уходит. Встреченные люди, которые идут в ту же аптеку, превращаются в манекены и падают к ее ногам. Комментируя клип, Хайнс сказала:

В современном мире углубиться в себя – почти криминал. Но это не болезнь, от этого не надо пить таблетки. Задуматься – стать неуязвимой для шопинга. Стать бесполезной для людей, которые хотят делать бизнес на твоей печали.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.